Андрей Вознесенский (продолжение)

Свой «западнический» проект Вознесенский принялся реализовывать.

Едва нюхнув типографской краски: вся его поэзия первой половины 60-х —от названий сборников («Парабола». «Антимиры». «Треугольная груша», «Ахиллесово сердце») до за поднявших их текстов («Флорентийские факелы», «Сан - Франциско - Коломенское...», «Нью - йоркская птица», «Новый год в Риме», «Париж без рифм» и т. д.) пропитана авантюрой международного рифмованного репортажа, яркими красками, терпкими запахами и запретной чувственностью «выездной» жизни, упоением познания мира от лица и по мандату девственно дремучей завидующей страны.

В поисках все новых лирических тем латиницей Вознесенский колесил по миру с энтузиазмом оголтелого культуртуриста: Роберт Кеннеди лично приглашал его с гастролями по американским университетам, в палаццо на рюде Варенн его ждал Арагон, из Лондона он возил зажигалки Высоцкому для коллекции, а на выступлении 34-летнего советского поэта во Фрайбурге белел своей кайзеровской лысиной с первого ряда Хайдеггер. Для советского читателя книги Вознесенского были интеллигентской «Википедией», из которой можно было узнать все или почти все о Суздальской Богоматери, польских харчевнях, Марке Шагале, Челентано, творчестве Ворлсворта и парижских блошиных рынках.

Апофеозом заграничной романтики по Вознесенскому можно считать блистательное модернистское посвящение самому себе «Аэропорт в Нью - Йорке»: «Автопортретмой, реторта неона, апостол небесных ворот - аэропорт! Брезжат дюралевые витражи, словно рентгеновский снимок души». Проглатывая волшебную россыпь эрогенно нерусских слов, читатель раннего Вознесенского жмурился от ослепительного кайфа непонимания и восторга. Поразительным образом тексты поэта, становясь со временем все раскованнее и заумнее, не растеряли способности пробуждать эту животрепещущую эмоцию у все более искушенной читающей публики.

В моцартовской раскованности поэта кроется главное: игровая природа его стиха. Чем только не баловались строчки Вознесенского —гнулись дугой, ходили колесом «тьматьматьматери», выстраивались в чеканку телеграммы, складывались в палиндромный крест «аксиомы самоиска», зеркально отражались в «листовертах». Для Вознесенского вся эта юморная куролесица была стать же важной частью литературы, как и серьезные программные манифесты типа «Ностальгии по настоящему» или «Есть русская интеллигенция...». Поэзия по Вознесенскому - это бесконечная партия в скраббл, танцующая кабала, веселая наука, всезнающая «Абулафия» из «Маятника Фуко» Умберто Эко.

В 90-е —эпоху выхода постмодернизма на бульвары — поэт обозначил это наиболее четко, выпустив эпохальную «Гадальную книгу» (с костями - кубиками в комплекте) и поиграв с «отдаленной» аукающейся рифмой в поэме «Россия воскресе». Эта игра в слова до полной гибели всерьез началась с первых шагов, с «райклубов в рококо» 57 года и закончилась только со смертью поэта (мужчину раны украшают, 2008) и даже в его позднейших, длиннющих паркипсонных поэмах - неизменно можно было откопать несколько эффектных строчек-жемчужин.

Клининговые услуги уборка читайте здесь.
]> Рейтинг@Mail.ru