Забытый фильм

А вспомните такой незаслуженно забытый фильм, как «Дела и люди» (1932). Начало фильма: стучат колеса поезда, и в этот стук вплетается очень темповая джазовая музыка. В вагоне, глядя в окно, стоит человек в броском европейском костюме. Человек открыл окно – вместе с шумами поезда влетели «козлячьи» крики рожков стрелочников.

Специфичность этих звуков, их контраст с джазовой музыкой очень точно говорят о стране, по которой едет человек. Хотя этой страны, молодой Советской России, ни герой, ни зритель еще не видят.

Вот он (это американский специалист) прибыл на одно из наших крупнейших строительств. Его знакомят с начальником участка Захаровым. Американец (он должен начать работать на соседнем участке) показывает «класс» работы.

А потом предлагает советскому коллеге сделать то же самое... Как ответит Захаров, не владеющий техникой и в то же время боящийся уронить достоинство советского человека? Его чувства, его волнение трудно передать словами. Да и нельзя о них сейчас говорить...В этом эпизоде и нет слов. Есть великолепно ритмически сделанная гамма шумов. Она точно передает сложную гамму чувств «припертого к стенке» Захарова. Сначала слышится целая симфония крановых гудков. Потом, по мере того как сосредоточивается внимание Захарова, сужается и круг шумов.

Нарастает темп насоса-вибратора. Быстрее бежит по стройплощадке паровозик. Словно чечетку, выбивают месящие цементный раствор ноги рабочих. И вдруг звуковой ритм резко сменился: протяжно и жалобно заскрипела лебедка. Уныло скребутся рычаги. Пищит вырывающийся из крана пар. И снова заметался поршень паровозика. Громче звучит вплетающаяся в шумы музыка. Как же все-таки ответит американцу Захаров? Вопросом звучат те же гудки: «ту-ту-ту». Ответ предельно короток и прост: «Я не умею». Но после этой психологически выверенной звуковой гаммы (которая сделана на, казалось бы, очень неблагодарном для раскрытия чувств человека материале - на шумах машин) ясно, как трудно и мучительно шел к этому ответу человек.

И еще эпизод из фильма «Мертвый дом» (1932), совершенно иного по теме и по форме. По утреннему Петербургу идет Достоевский (артист Н. Хмелев). Гулки шаги редких прохожих, откуда-то издали - звон колоколов. Но вот в эти шаги все громче и настойчивее врывается барабанный бой. Из переулка стала видна площадь. На площади - коридор из солдат. По коридору под ударами шпицрутенов волочат человека. Бьют шпицрутены, бьет барабан. Достоевский отвернулся, заткнул уши. На мгновение тишина и - снова бой барабана. Уходит от площади, зажав уши, Достоевский, но не смолкает барабан. Наоборот, чем быстрее он идет, тем громче барабанный бой.

Эпизодов, построенных на звуке, в лучших и даже средних советских фильмах 30-х годов было много. И было это не так давно. На последних страницах наших газет и журналов, на фасадах кинотеатров афиши: «Смотрите и слушайте! Новый звуковой фильм...» «Слушайте!» - радовался юный кинематограф.
Что же случилось потом?

Потом постепенно, но очень упрямо звуковые дорожки фильмов заполнила речь действующих лиц - диалог.

Мы ни в какой степени не хотим умалять успехов кино 40-50-х годов. Но нельзя не заметить, что яркие звуковые и звукозрительные образы становились в эти годы все более редкими гостями экрана. Слово стало главными чуть ли не единственным средством передачи идейно-эмоционального содержания.
Почему же так укрепилось господство диалога? Вопрос очень сложный. Сколько-нибудь полно ответить на него мы не в силах. Но и обходить его молчанием, игнорировать тоже не можем. Ведь диалог лежит на той же звуковой дорожке, что и предмет нашего разговора шумы. Обратимся за ответом к четырем авторитетным кинематографистам.

Трое из них - советские кинорежиссеры В. Пудовкин, С. Эйзенштейн и Г. Александров. Вот как отвечали они на наш вопрос еще на заре звукового кино:

Хорошее электронное пианино купить можно на авито.ру
]> Рейтинг@Mail.ru