Михаил Царев в Малом театре. Часть 5

Диалектика души

Пятидесятые годы ознаменованы для М. И. Царева воплощением образов, ранее ему по их человеческим и художественным особенностям почти незнакомых. Это- Федя Протасов їв Живом трупе Л. Н. Толстого (1951), полковник Ростанев в инсценировке повести Ф. М. Достоевского Село Степанчиково и его обитатели (1957), Иванов из одноименной пьесы А. П. Чехова (1960). Каждый из этих образов заключает в себе сложный психологический мир, каждый движим противоречиями. Чацкий, Незнамов, Жадов не только тяготятся окружающей их пошлой, рабской действительностью, но каждый по-своему вступают с ней в бой. Новые герои Царева также тяготятся этой действительностью, тем не менее они не находят в себе сил для борьбы с нею. Более того, они испытывают чувство вины перед окружающими людьми. Цареву предстояло, говоря словами Н. Г. Чернышевского, раскрыть диалектику души своих новых героев, сложный, противоречивый мир их чувств, страстей, побуждений, движущих их поступками.

Исходя из того, что в прежних ролях Цареву не приходилось воплощать таких людей, как Федя Протасов, С. Н. Дурылин в рецензии на постановку Живого трупа утверждал: Можно было опасаться, что артист не найдет в себе того строя внутренних переживаний, который нужен для лишнего Феди, уходящего в тень от таких блестящих мастеров покойной жизни, как Каре-нин и Абрезков. Но артист нашел эти новые для него тона, не привычные ему краски.

Заметим это наблюдение. Мы еще не раз столкнемся с ролями, кажется, неожиданными для творческой индивидуальности актера, и еще не раз критика и широкий зритель встретятся с новыми открытиями Царева-художника. Это говорит о многогранности его таланта, о том, что в его главную актерскую тему, как притоки в мощную, полноводную реку, вливаются все новые самостоятельные темы.

Овладение традицией

Выше мной приводились слова Царева о природе сценической правды выдающейся актрисы Малого театра Е. Д. Турчаниновой: в пьесах Островского она была правдива иначе, чем в пьесах Гоголя или Грибоедова. Объяснение этому следует искать прежде всего в особенностях самого автора, в том, как он смотрит на человека и как, какими средствами его выписывает; в структуре, в своеобразии речевых характеристик его героев. Постижение автора во всем комплексе его художественного своеобразия, верность автору одна из коренных традиций коллектива, одна из главных целей, которую ставит перед собой каждый актер Малого театра. Овладение этой традицией и позволило Цареву быть по-особому правдивым в Толстом, по-особому правдивым в Достоевском, по-особому — в Чехове.

Образ Феди Протасова обозначил новую важную веху в творчестве актера. Царев приобщил нас к внутреннему миру человека, нарушившего мораль того общества, в котором вырос, пошедшего наперекор его обычаям и добровольно пожелавшего себе всяческого беспокойства; ввел нас в самый процесс его душевной жизни.

…Что я ни делаю, я всегда чувствую, что не то, что надо, и мне стыдно. Я сейчас говорю с вами, и мне стыдно. А уж быть предводителем, сидеть в банке — так стыдно, так стыдно… А музыка — не оперы и Бетховен, а цыгане. Это такая жизнь, энергия вливается в тебя. А тут еще милые черные глаза и улыбка. И чем это увлекательнее, тем после еще стыднее.

В этом признании Феди князю Абрезкову — ключ к образу, созданному Царевым. Но важны здесь не только слова о стыде, или, иначе говоря, о несовместимости героя с окружающей средой, о его чувстве вины перед другими людьми. Слова о жизни, об энергии, рождающейся от соприкосновения с миром песни, чуждым гнетущей обыденщины и лжи, возведенной в той среде, и которой он бежал, в норму человеческого существования, составляют мощный второй план сценического образа, его подводное течение.

В отдалении от хора

Впервые мы встречаем Федю у цыган. Он лежит на диване яичком, без сюртука,- говорится в авторской ремарке. Диван поставлен по замыслу режиссера Л. А. Волкова сбоку сцены, в отдалении от хора, и этим как бы подчеркивается Федино одиночество и здесь. В первых словах героя: Не разговаривайте. Это степь, это десятый век, это не свобода, а воля…, медленно, раздумчиво произносимых Царевым, он дает нам возможность ощутить духовную просветленность Протасова. Не пьяный разгул и кутеж привели его сюда, а стремление к полной душевной раскованности, к свободе от каких бы то ни было условностей, мешающих человеку быть самим собой. И не здесь он сейчас, а в десятом веке, мчится на диком, необъезженном скакуне… И уже в этой сцене подчеркивает Царев в образе Феди тонкую художническую натуру. Не просто четырежды повторяет он свою просьбу: Невечернюю, а раз от разу передавая все сильнее свое желание услышать эту необыкновенно поэтичную песню. И когда музыкант после Невечерней скажет: Да, очень оригинально, Федя — Царев возразит с твердостью, казалось бы, ему несвойственной: Не оригинально, а это настоящее…

На приход Каренина герой Царева досадует, хотя и старается не подать вида. Досадует не только потому, что в этот-мир воли врывается старый мир, откуда он бежал, но и потому, что угадывает всю лицемерность поведения и бывшей своей жены и друга своего детства. Не ревнивое чувство прочитывается в его словах: Удивительно, что ты заботишься о том, чтобы наш брак был не нарушен, а укор за неправду, за фарисейство. А в словах: Я негодяй, а ты хороший, хороший человек. И от этого самого я не изменю своего решения в передаче Царева ощутимы сложные психологические напластования: и оценка всей прошлой жизни его героя и тех, с кем он был рядом, и чувство вины перед ними, и понимание, что возврата к прошлому быть не может. И потому Федя тут же решительно произносит: И не от этого. А просто не могу и не хочу. В интонациях героя Царева звучит непреклонность… И снова погружается он в мир Машиной песни, в мир Машиной души, даже не замечая исчезновения Каренина.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

]> Рейтинг@Mail.ru